Пределы дискуссии

Сергей Волков — человек спорный, но спорить с ним не стоит. А вот прочитать некоторые его заметки — стоит.

путать идеальное с реальным, хотя это все равно, что смешивать земное и небесное в политике (с одной стороны – опошляется и предстает в карикатурном виде вера, с другой – политики садятся в лужу). В основе всего такого – непонимание, что в реальной жизни нет ничего выше реальности, т.е. самой этой жизни.

Наблюдение над реальностью – единственное основание для выводов о возможном (как настоящем, так и в будущем), потому что бывает только так, как может быть, а может быть только так, как бывало. Человек, исходящий из идеальных схем, теряет связь с реальностью. Он рисует себе картинку «как должно быть» и потом начинает воображать, что где-то когда-то так оно и было, а потом вот почему-то испортилось (и вот бы восстановить). При этом о том, почему испортилось, приходится выдумывать самую нелепую ерунду — потому что на самом деле просто не было той благости, которая ему представлялась или эта благость вовсе таковой не являлась, а в лучшем случае была обречена собственными пороками.

***

Проведение виртуальных границ – между людьми, явлениями, позициями, различными сторонами деятельности одного и того же человека и даже разными составляющими его натуры, я вообще считаю самым важным. На неумении (а тем более нежелании) их проводить замешано большинство неприятностей и недоразумений. 

Я всегда полагал, что сделать очевидной общность, к которой принадлежит человек, очертить его позицию, гораздо важнее, чем спорить с ним, ибо последнее в большинстве случаев именно по причине этой принадлежности абсолютно бессмысленно

Тут важные и нужные мысли идут буквально плотным строем.

Интернетовская традиция троллинга предполагает, что надо любой ценой вычислять позицию собеседника, чтобы потом давить на заранее известные слабые места его позиции. И хотя переубедить не получится, это хотя бы позабавит публику.

Но это контрпродуктивно. Если знаешь позицию собеседника — уже знаешь достаточно. Разубеждать волхва в подлинности очередных Славяно-Греко-Латинских Вед бесполезно, он слышал эти аргументы миллион раз.

Тем более контрпродуктивно спорить с заведомо бредовой позицией на публике. Спорить с чем-то — означает признавать это потенциально равным.

Прапорщик с солдатом не спорит, прапорщик (не говоря о вышестоящих офицерах) солдату приказывает. Потому что солдат не равен прапорщику. Неравенство даже в Уставе прописано.

Даже не служившему человеку понятно, что спорить могут только равные. Иначе вышестоящий просто приказал бы нижестоящему заткнуться и выполнять.

Споры с теориями, которые не интересны даже лечащему врачу её первооткрывателя, только ещё больше убеждают публику, что уфология или креационизм — серьёзные, пусть и не признанные скучной официальной наукой области знания, в которых “что-то есть”.

Кацнельсон очень верно советует учёному бороться с лженаукой только на одном, небольшом участке — в своих собственных работах.

Бессмысленно спорить, если причина занятой позиции лежит за пределами спора. И тем более бессмысленно спорить с обитателями удивительной “планеты чудес и загадок”.

***

В известном анекдоте коварный профессор валил заочников на экзамене сложнейшим вопросом “Как называется предмет, который вы сдаёте?”.

Интернет — не заочка, обязательных лекций нет и экзамены сдавать не надо. Поэтому тут скорее был бы уместен более лёгкий вопрос — “На какой планете мы сейчас находимся?”.

Если человек уверен, что на Юпитере — спорить с уважаемым гуманоидом уже заранее не о чем.

Конечно, и среди людей инопланетного происхождения попадаются адекватные ксеноморфы, которые в курсе, что они на Земле, а не на исторической родине.

Опытный космолётчик даже может рассказать про планету такое, чего ты не знаешь. Со стороны ему виднее то, чего ты не замечаешь.

Но не надо зацикливаться на странных выводах, которые инопланетянин иногда выдаёт. Для марсианина вполне нормально верить в непременное наступление национал-феминизма в отдельно взятом Земшарном Евросоюзе или считать, что у всех нормальных планет должно быть по два спутника — как на родном Марсе. Поэтому лун на самом деле две — только одну из них НАСА скрывает.

Ни в какие масштабные подлоги и судьбоносные фальсификации я не верю. Это как вечный двигатель – «не рассматривается». Сие есть отрасль конспирологии, которая, как и фоменковщина – ПАРАЛЛЕЛЬНЫЙ МИР, «планета чудес и загадок». Жить на ней гораздо интереснее и приятнее (даже жаль, что в силу пошлости мышления я там не прижился), но это примерно то же, что мир фэнтэзи (видел у нас в парке эльфов с луками; вроде и при переписи сколько-то их насчитали), в котором тоже можно с успехом абстрагироваться от реальности […]

Но в мире, где «все подделано», пронизанном сетями двойных, тройных и далее агентов, которым управляют из тайных убежищ гениальные умы, — действуют своя логика и свои законы, которые распространяются на ВСЕХ его обитателей и которые, так сказать, «обоюдоостры». Как-то я сказал доставшему меня со своими «докажи» однокашнику примерно следующее: «А попробуй доказать, что ты действительно Андрюша Ш., а не натурализовавшийся марсианин №0123456789. Паспорт у тебя, конечно, фальшивый, диплом в переходе купил. Копию лицевого счета из ДЭЗа принесешь? Так у них там, известно, зарплаты маленькие… Что, мать жива? Так старушка за молочишко и Тони Блэра сыном признает. Ах, в Бауманском ЗАГСе метрическая запись есть? Так ведь марсиане для своего агента не поленятся всю книгу за 56-й год переписать. И о чем нам с тобой после этого говорить?» 

Если можно объявить фальшивым один документ – то и всякий другой, на обвинение в «работе на» всегда возможно ответное и т.д. Поэтому параллельный мир населен общностями (как бы сектами), каждая из которых верует в подлинность одного, отрицая подлинность другого и наоборот и находя в этом удовлетворение. В рамках своего мира всем хорошо, на реальный — не влияет. Придет человек в Лувр: «Ну Ван Дейк – ладно, но Рубенс-то – явная фальшивка. Многовато его, ох многовато. Ну не мог один человек столько написать. Скорее всего, и не было его вовсе, это в XVIII веке подмастерья забавлялись». Люди пожмут плечами, цены не дрогнут. 

Фальсификация же глобального порядка, предполагающая желание человека подурачить потомков, которым предстоит жить через несколько столетий – за пределами здравого смысла. Никто в ХХ-Х1Х в. не писал «историй» о существовании в это время вымышленных государств и происходящих там событиях, и просто потому что «все знали». Но «все знали» и 400, и 800 лет назад, поэтому про современную им жизнь «по крупному» не фантазировали и тогда. Конечно, всегда был тот мотив, по которому подделывают антиквариат, но он предполагает максимальное приближение к известным образцам и исключает оригинальничанье. Поэтому такие тексты и документы известны, но сенсаций обычно не содержат. Наконец, никакой текст или документ, как правило, не является единственным источником по вопросу, всегда есть множество других, с которыми он может быть сопоставлен. Если же вдруг таковым является (как платоновское известие об Атлантиде), то в этом случае вопрос обычно вовсе не рассматривается (кстати сказать, когда сомнительным источником заполняют «черную дыру», это «впредь до прояснения» более терпимо, чем отрицание хорошо известных фактов).

Да и как показывает практика, даже тоталитарные режимы, имеющие почти неограниченную возможность воздействовать на мозги населения, не столько выдумывали ложные факты, сколько утаивали реальные, не столько фальсифицировали документы, сколько объявляли фальсификацией подлинные. Ибо вопрос решается по изучении всей совокупности фактов, а количество подлинных бумаг, естественно образующихся в процессе жизни, настолько велико, что никакой фальсификатор не в состоянии изготовить и доли процента от них.

Для меня, в абсолютном большинстве случаев работающим с массовым материалом, который «подделать» заведомо нельзя, этот вопрос не актуален, сюжетами, когда решение вопроса зависит от подлинности или толкования какого-то одного документа, я предпочитаю не заниматься. Но на самом деле никакой такой бумажки, которая бы стоила миллиардов других хранящихся в архивах листов, просто не существует. Если документ противоречит всем остальным известным фактам, то есть все основания посчитать недостоверным именно его. Точно так же нормальный историк не станет перекраивать хронологию из-за одного труднообъяснимого события, если тем самым он сделает необъяснимыми 30 других.

Когда же вопрос о подлинности встает, для меня решающим является мнение специалистов — профессиональной среды. Критика источников преподается на младших курсах всем. Специалист же есть тот, кто реально работал именно с такого рода материалом и писал не «ваще», а «конкретно». Человек, выдавший на гора «Историю Востока», не написав предварительно десятки статей типа «Административные фунции уделов в Китае в нач. ХУ в.» или «Социальная мобильность землевладельческого слоя общины в Гуджарате в Х1Х в.» – это шарлатан. Вообще в историю, лежащую за пределами «новейшей» и частично «новой», с 50-х годов по комсомольским путевкам не направляли, и публика там в профессиональном отношении приличная, мне знакомая. Несерьезные и жулики встречаются, но их все знают. Так вот если относительно какого-то источника мнения разделяются – можно вникать в аргументы и выбирать «сторону»; если никто из серьезных специалистов подозрение в «фальсификации» не разделяет – вопроса просто нет. Мнение же по столь «специальным» вопросам людей, профессионально по теме не работавших, можно в расчет не принимать, это – «параллельный мир», в котором Ксения Собчак может основать историческую школу с еще большим успехом, чем Фоменко. 

Точно так же я не склонен принимать за результат действия «тайных сил» то, что по большей части бывает порождено глупостью, человеческими слабостями и случаем. Предпочтение экзотических объяснений наиболее простым всегда казалось мне чем-то типа ковыряния правой ногой в левом ухе, а излюбленное занятие жителей параллельного мира по конструированию «истинной» политической принадлежности человека – чрезвычайно занимательной игрой. Большинству интеллигентных людей годам к 30–35 довелось учитья, общаться, работать, пить с таким количеством разных лиц (не говоря о наличии близких и дальних родственников), где-то что-то при разных обстоятельствах писать и говорить, что возможности интерпретации весьма широки, а с подключением «логических умозаключений» — поистине безграничны. Меня самого, например, можно при желании смело отнести к ЛЮБОЙ из существующих политических общностей. Но и мне, в свою очередь, не составит труда проделать то же самое с кем угодно. 

Эта игра «чистого разума» гораздо увлекательней пошлых систематических штудий, поэтому, например, масоноборческие изыскания «пьяных советских самоделкиных» известны всем, а про словарь Серкова не знают даже многие историки. Поскольку же логика конспирологического мышления предполагает поиски враждебной агентуры прежде всего в ближайшем окружении и среди наиболее заметных соратников, картина их взаимоотношений обычно доставляет массу удовольствия менее озабоченным гражданам. Если на «планете чудес и загадок» невозможно доказать существовавшее, то опровергнуть несуществующее тем более невозможно. Если скажут, что это я организовал дефолт-98, не представляю, как бы я мог оправдаться.